Short story by Alex Galper Translated by Alex Cigale

MY SISTER—LIFE

The poet Gosha and his wife, the painter, Masha, invited another creative married couple over to their place. Soon enough, all the vodka had been consumed, and Gosha went out to buy another bottle. When he returned, he saw three naked people nestled in his bed. According to Masha, she had simply fallen asleep and had not had sex with anyone. It was just that there was only a single bed in their small, cramped apartment. According to Gosha, there had been an orgy and the other man had taken turns inserting his penis into his wife, and then into Masha. But, inasmuch as all the participants had been blind drunk, it was impossible to ever establish what had really happened. Gosha did not want to hear any explanations, and he grabbed a baseball bat and started pummeling all of them. He smashed in Masha’s head. The other man smashed Gosha’s head with a footstool. When the police arrived, everyone, including Masha, claimed it was Gosha’s fault, and at first all four were taken to Coney Island hospital, and then Gosha was carted alone off to jail.

* * *

At that time, I was working as a driver for a medical transportation service.

That morning, I was sitting behind the wheel of my dirty van and finishing my morning coffee and tuna fish sandwich. I rolled the window down, wide open. Springtime. It was now getting warmer. All the trees had budded and all the birds were chirping. This idyll was interrupted by the voice of the dispatcher. He was screaming over the radio like a man possessed:

“37! 37! Where are you!?”

I put away the remains of my sandwich:

“Well, and good morning to you, also, Petya!”

“Go to Maimonides Hospital in Borough Park and take Avraham Drizman to the hospice. Do you know what he looks like?”

“Avraham? Yes, very well. He’s a great guy.”

“Well, he’ll be a great guy for just another month or two, at best. So, you can take your time. There’s no need to rush anything.”

* * *

Gosha spent three days in jail before being brought to the court. The guard walked him over to the door of the courtroom where his case was about to be heard, and left to use the bathroom. Gosha suddenly had an uncontrollable urge to smoke. He threw his jacket over the handcuffs and took off. In order to exit the building, one had to go through three different checkpoints, where one had to present one’s documents. But, as at any other security station, where people come and go regularly and are familiar with the guards, they do nothing of the sort and simply ask the guard “How are things?” and then proceed on their way, without waiting for a reply or showing them anything. Quite likely, if Gosha had tried to outwit the guards, and they had asked him to show them his papers, not to mention noticed the handcuffs under his jacket, then he would have certainly been detained. But Gosha walked right through calmly and confidently, as though he had been a regular there for many years, and no one asked him a thing. Can you imagine it! 10 minutes later, Gosha had left the building and started his walk home.

* * *

85-year-old Avraham was waiting for me at the entrance to Maimonides with a huge oxygen tank and a mask on his face. I helped him climb into the van and dragged the tank in behind him. I had already taken him for chemotherapy several times and knew him a bit. I secured his seat belt, and we set off towards the hospice. On the way, Avraham asked me to stop the car so he could get out and have a smoke. We came to a stop inside the park. I gave him one of my cigarettes. Drizman took his mask off and took a long drag:

“I was watching a talk show at the hospital the other day. It turns out that there are such people as gays, as they are called. These are men who screw other grown men in the butt. How can that possibly be? The shameless devils! Have they no decency left? Haven’t they ever read Dostoyevsky?”

“Well, if they are genetically dispositioned differently, what can you do about it? If women make them want to retch and vomit, are they supposed to force themselves to do it?”

“Well, Sara and I suffered through it for sixty years, until she passed away last year—and we managed ok. I survived it. No one’s died from it yet! Here I am, dying from cigarettes. But the gays want to get off easy. That isn’t fair.”

All of a sudden, I get a call from Masha:

“Sasha! My Neanderthal escaped from jail. There are five policemen over here now, guarding me. You drive your car around all day. If you see him, tell him to go back to jail!”

* * *

Gosha was walking down beautiful springtime Brooklyn. He picked up a butt, lit it up, and smoked it with relish. He then walked into an Italian auto shop, and the Sicilian car mechanic, taking a look around himself, without a word, sawed off his handcuffs and handed him a bottle of beer. Life was good again!

* * *

At the corner of McDonald Avenue and Kings Highway I saw Gosha. We came to a stop. Gosha got in the van. We all lit up again, including Avraham:

“Gosha! Masha had called me. Why did you escape from jail? Like always, Masha would have regained her wits in a couple of days and withdrawn her complaint, and you would have been out in another week. And now you have a jailbreak hanging around your neck. Now that’s a serious charge!”

“You know how it is, old man… I had to have a smoke. And I just had to re-read Pasternak, his My Sister—Life. Perhaps I could have managed another few days without smoking, but without Pasternak, life’s not worth living. And without Masha, also. You know how much I love her. How many poems and songs I have written for her! It just happened that way.”

Avraham took off his mask again:

“At the beginning of the war, we were caught in an encirclement. Our commander and the commissar had already killed themselves. But I thought to myself: “Could it be that I will never see my Sara again, never look into her eyes, never stroke her hair again?” And together with what remained of my platoon we went into a bayonet charge, directly into hand-to-hand combat, against a superior German force, and we managed to break through. So, I can say, that you, Gregory, are a great man. I would have accepted you into my platoon any day. And you and I would have escaped any encirclement!”

I decided that it was time to cut our conversation short. What if Drizman dies on me right on this spot without ever reaching the hospice, or I’m accused of abetting a fugitive.

“You know what, Gregory! Here you go; take my pack of cigarettes and go back to jail. The sooner you get there, the less of a beating you will get.”

Gregory got out of the van and disappeared down an alleyway. A police car raced by us like a bat out of hell, with its lights flashing and sirens screaming. Drizman put out his cigarette, and we once again got back on the road. The hospice was just around the corner from us. Drizman, having fallen into a reverie, said:

“You know, Sara and I worked all our lives as school teachers in Moscow and we were both gaga about Pasternak. When Sara could no longer get out of bed, or even see anything, I would re-read to her My Sister—Life.”

* * *

Six of the court marshals were fired, despite their many years of exemplary service, losing their pensions. Their families lost not only their source of income but also their excellent government medical insurance benefits. The Association of Court Officers was powerless to do anything to protect them. Gosha was returned to jail after three days on the lam and was sentenced to two years for his escape. Upon serving his sentence, he was deported back to Russia. Masha divorced him and moved from New York to San Francisco. Avraham died after another three months. At the hospice, by his bedside on the night table, was a portrait of his late wife and a volume of Pasternak’s Collected.

«Сестра моя — жизнь»

Поэт Гоша и его жена художница Маша пригласили в гости другую творческую семейную пару. Скоро вся водка была выпита, и Гоша пошёл за новой бутылкой. Когда вернулся, он увидел в постели трёх голых людей. Согласно словам Маши, она просто уснула и ни с кем сексом не занималась. Просто кровать в маленькой квартирке была всего одна. Согласно Гоше, там была оргия, и другой мужчина периодически вставлял член то в свою жену, то в Машу. Ну, так как все участвующие были в стельку пьяны, то правду мы никогда не узнаем. Гоша не захотел слушать никаких оправданий, схватил бейсбольную биту и стал всех лежащих фигачить. Разбил Маше голову. Другой мужик разбил табуреткой голову Гоше. Когда приехала полиция, то все, включая Машу, показывали, что виноват Гоша, и вначале всех четверых забрали в госпиталь Кони-Айленд, а потом Гошу одного в тюрьму.

Я тогда работал водителем в медицинской транспортной компании.

В тот день я допивал утренний кофе и ел бутерброд с тунцом, сидя за рулём грязного вена. Открыл широко окно. Весна. Становилось теплее. Зацветали деревья, и пели птички. Идиллию прервал диспетчер. Он заорал по радио как недорезанный:

— 37! 37! Где ты?

Я отложил бутерброд:

— И тебе тоже доброе утро, Петя!

— Поедешь к больнице Маймонида в Боро-Парке и возьмёшь Абрама Дризмана в хоспис. Ты знаешь, как он выглядит?

— Абрама? Да, хорошо. Замечательный мужик.

— Ну, он такой замечательный будет ещё месяц или два в лучшем случае. Вези аккуратно. Не надо раньше времени.

Гоша просидел в тюрьме три дня, и его привезли в суд. Охранник подвёл к двери комнаты, где должно было рассматриваться его дело, и отлучился в туалет. Гоше неожиданно очень захотелось покурить. Он просто накинул куртку на наручники и пошёл. Чтобы выйти из суда, надо было пройти три фильтра контроля, где показывают удостоверения. Но, как и на любой проходной, те, кто часто там ходят и знают охранников, ничего не показывают, просто кивают, спрашивают охранника «как дела?» и идут дальше, не дожидаясь ответа и ничего не показывая. Возможно, если бы Гоша пытался перехитрить охранников и они бы попросили его предъявить удостоверения, не говоря уже о наручниках под курткой, то его бы попалили. Но Гоша шёл просто и уверенно, как будто он там был свой уже много лет, и никто не остановил. Это надо уметь! Через десять минут Гоша вышел из здания суда и пошёл пешком домой.

Восьмидесятипятилетний Абрам ждал меня у входа в Маймонидес с огромным кислородным баллоном и маской. Я помог ему залезть в машину и затянуть баллон. Я его уже несколько раз возил на химиотерапию и знал немного. Я пристегнул его ремнём, и мы двинули в сторону хосписа. Абрам попросил остановить машину, чтобы покурить. Мы затормозили в парке. Я угостил его сигаретами. Дризман снял маску и затянулся:

— Я вот в больнице видел ток-шоу. Так, оказывается, есть такие люди — геи. Это мужики, которые других мужиков в зад трахают. Как они могут? Черти бесстыжие! Где их совесть? Достоевского они не читали?

— Ну, если они по-другому генетически устроены, что можно поделать? Если их от женщин тошнит и рвать хочется, что они, должны через силу?

— Я вот со своей Сарой шестьдесят лет мучился, пока она в прошлом году не умерла, — и ничего. Выжил! От этого ещё никто не умирал! Умираю вот от сигарет. Геи хотят легко отделаться. Это нечестно!

Тут позвонила Маша:

— Саша! Мой неандерталец сбежал из тюрьмы. Меня сейчас пять полицейских приехали и охраняют. Ты ездишь на машине по городу. Если его увидишь, скажи, чтобы шёл назад в тюрьму!

Гоша шёл по весеннему Бруклину. Он подобрал окурок и с наслаждением закурил. Потом зашёл в итальянскую автомастерскую, и механик-сицилиец посмотрел вокруг, ничего не сказал, срезал ему наручники и дал бутылку пива. Жизнь была хороша!

На углу Макдональд-авеню и Кингс-Хайвей я увидел Гошу. Мы притормозили. Гоша залез в машину. Опять все закурили, включая Абрама.

— Гоша! Мне Маша звонила. Зачем ты сбежал из тюрьмы? Маша бы, как всегда, через пару дней отошла и заявление бы забрала, тебя бы так и так через неделю выпустили. А теперь побег. Это же серьёзная статья!

— Ты понимаешь, старик… Курить очень хотелось. И я должен был перечитать сборник Пастернака «Сестра моя — жизнь». Без курения я, может, ещё бы и прожил, а вот без Пастернака не могу. И без Маши не могу тоже. Ты же знаешь, как я её люблю. Сколько у меня о ней стихов и песен! Это же не просто так получилось.

Абрам снял маску:

— В начале войны мы попали в окружение. Командир и комиссар застрелились. А я подумал: «Неужели я никогда не увижу своей Сарочки, не загляну в её глаза, не поглажу по волосам?» И мы с остатками моей роты пошли в прямую штыковую атаку на превосходящие силы немцев и прорвались. Так что ты, Георгий, молодец. Я бы тебя в свою роту взял. Мы бы с тобой из любого окружения вышли!

Я решил, что пора эту беседу прекращать, а то вдруг Дризман умрёт, не доезжая до хосписа, или меня обвинят в сокрытии беглецов.

— Так, Георгий! Вот тебе моя пачка сигарет, и иди в тюрьму. Чем раньше ты придёшь туда, тем меньше тебя будут бить.

Георгий вышел и скрылся в переулке. Промчалась мимо, мигая и крича, как недорезанная, полицейская машина. Дризман потушил сигарету, и мы опять поехали. Хоспис уже был за углом. Дризман задумчиво сказал:

— Я же и Сара оба работали всю жизнь учителями в московской школе и бредили Пастернаком. Когда Сара уже не могла встать с постели и ничего не видела, я ей читал «Сестра моя — жизнь».

Шесть охранников здания суда были уволены несмотря на многолетний стаж работы, потеряв пенсии. Их семьи потеряли не только деньги, но и хорошие государственные медицинские страховки. Профсоюз судебных охранников не смог их защитить. Гоша вернулся в тюрьму через три дня и получил два года за побег. По окончании срока его депортировали в Россию. Маша развелась с ним и переехала из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Абрам умер через три месяца. На ночном столике у его кровати был портрет покойной жены и томик Пастернака.

Alex Galper is a Russian-American poet and short story writer known for his blending of Western literary traditions with Russian cultural themes. His work is frequently characterized by a distinctive fusion of raw realism, dark humor, and provocative, everyday imagery. Born in Kyiv, Ukraine, he immigrated to the United States at the age of nineteen and earned his degree in Creative Writing from Brooklyn College. The author of some dozen books, his work has appeared in Druzhba Narodov, Periskop, and Nezavisimaya Gazeta. His writing translated into English has been published in over thirty literary journals, including The New York Quarterly, Madhatter Review, and Underground Voices. When he is not writing, he works as a social worker and government employee in New York City. 

Alex Cigale’s own poems in English appear in Colorado Review, The Common Online, and The Literary Review, and his translations of classic and contemporary Russian poetry in Harvard Review Online, Kenyon Review Online, Modern Poetry in Translation, New England Review, PEN America, Plume, TriQuarterly, The Hopkins Review, Two Lines, Words Without Borders, and World Literature in Translation. In 2015, he was awarded an NEA Fellowship in Literary Translation. His first full book, Russian Absurd: Daniil Kharms, Selected Writings came out in the Northwestern University Press World Classics series in 2017.

25 August 2025